![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() |
![]() |
![]() |
Номер
4(73)
апрель 2016 года
<<< back to non-mobile |
|
Яков Фрейдин
![]() |
От автора: В
номере 69 (декабрь 2015) журнала «Семь искусств» был опубликован мой
рассказ «Судьба
музыканта» о жизни скрипача Л.С. Тышкова.
Там я кратко упоминал его двоюродного брата пианиста Анания
(Нану) Шварцбурга. К сожалению Ананий Ефимович рано ушёл из жизни
всего в 56 лет и не оставил после себя никаких записей. В 1972 году он
приезжал из Красноярска в Свердловск на свадьбу своей племянницы (я на
той свадьбе был женихом), где мы с ним познакомились, и он, полулёжа
на диване в своей любимой позе, весь вечер рассказывал мне про свою
жизнь. Не могу себе простить, что в предсвадебной суматохе не записал
тогда его удивительные истории. В этом рассказе я пытаюсь восстановить
судьбу этого замечательного человека по крохам того, что за 44 года
сохранила моя память.
Поезд остановился у деревянного перрона старинного белорусского городка
Полоцка. Из мягкого вагона вышли два молодых человека довольно необычного
для этих мест вида. В глаза бросались их короткие клетчатые брюки
английского покроя с застёжками ниже колена, яркие модные рубашки
западного стиля и широкополые шляпы, а главное – открытые и улыбчивые
лица. Такие лица в советской стране к тому 1936 году уже не встречались
вовсе. Одному из этих иностранцев было 19 лет, а другому 18. В руках они
держали по небольшому баульчику. Выйдя из вагона, ребята неуверенно стали
озираться вокруг, но их растерянность была не долгой. К ним сразу
бросилась маленькая старушка с криком «Лёвочка! Наночка!» Они оба
обхватили её руками: «Здравствуй, бабушка! Вот и мы!» Бабушка жила недалеко от вокзала в маленьком покосившимся домике с огородом, прямо у реки Даугава. Приезд внуков стал для неё самым ярким событием за многие годы, с тех пор, как её дочери и сыновья разлетелись по всему свету – от Америки до Китая. Это была её первая и последняя встреча с внуками – мальчики родились и выросли в далёком китайском городе Харбине и лишь месяц назад переехали в СССР, страну где ещё до революции родились их родители и пока ещё жили многие родственники. А в последний раз они виделись потому, что этих двух ребят ждали впереди страшные испытания, а сама бабушка, когда через несколько лет стало трудно жить одной, перебралась к дочерям в Ленинград, где и умерла от голода в 1942 году. Но пока это лето было для неё временем счастья. Внуки гостили у неё целый месяц, она их поила парным молоком, что покупала у соседки, и кормила изумительным борщом своего приготовления. Ребята помогали ей в огороде, рыбачили на реке, а вечерами рассказывали про свою жизнь в далёкой стране. Особенно ярким рассказчиком был младший внук Нана:
-
У нас в Харбине был большущий дом, с верандой, мама работала с Лёвиным отцом
в его аптеке. В доме была китайская прислуга, убирала, готовила еду. Когда
мы ещё были детьми, мы с Лёвой всегда были вместе, вместе в школу ходили,
только в разные классы, жили рядом. Когда его стали учить на скрипке, моя
мама сказала – а мой сын будет играть на рояле, чтоб дети могли выступать
вместе! Вот так и получилось – я стал пианистом, а Лёва скрипачом. Мы
играли вместе почти каждый день, давали концерты, про нас в газетах
писали. У нас были хорошие учителя, а потом Лёвин учитель уехал в Токио и
забрал его с собой. Лёва жил в Японии четыре года у него в доме, много
выступал с концертами и даже стал знаменитым. Этой весной советский посол
пригласил Лёву переехать в Москву, чтоб учиться в консерватории. А Лёва
ему сказал – я поеду только с вместе с Наной! Тогда посол связался с вашим
правительством, и они ответили – хорошо, вместе так вместе, пусть
приезжают оба. Мы и приехали. Нас сразу приняли в Московскую
консерваторию, даже без экзаменов, но сейчас лето и занятия начнутся
только в сентябре. Вот мы и решили приехать к тебе в гости, бабушка».
Так действительно оно и было. Двоюродные братья-вундеркинды только в июне
приехали из Харбина в Москву по приглашению советского правительства.
Трудно сказать наверняка, почему в те годы советской стране, а вернее
Сталину, вдруг понадобились талантливые музыканты?
Видать была у него идея фикс стать
«впереди планеты всей» в самых разных областях культуры. В 1936 г. М.
Ботвинник стал чемпионом мира по шахматам (поделил первое место с Х.Р.
Капабланкой), в 1937 г. должен был состояться конкурс скрипачей и
пианистов в Брюсселе. Музыкальные таланты стали нужны позарез. Хватало,
разумеется, и своих, но на всякий случай про запас собирали и за бугром –
кто знает, вдруг пригодятся? Вот Льва Тышкова, а с ним и его двоюродного
брата Анания (Нану) Шварцбурга, детей ещё дореволюционных эмигрантов,
привезли в Москву из Китая и отдали в учёбу к лучшим педагогам Московской
консерватории: Лев стал студентом А.И. Ямпольского, а Ананий учился у К.Н.
Игумнова. Поскольку в те страшные годы молодых людей готовили для показа
за границей, на их явно западный облик, свободомыслие и раскрепощённое
поведения пока закрывали глаза. Пусть себе порезвятся до поры до времени.
И они резвились во всю силу своего молодого темперамента. Особенно Нана.
Будучи блестящим пианистом, он ещё обладал прекрасным актёрским талантом,
несмотря на свои 18 лет был уже широко эрудирован, начитан, и слыл душой
любой компании. Вокруг него всегда собирались друзья, он прекрасно
рассказывал анекдоты, знал массу интересных историй, особенно о Китае и
других станах, где хотя и не бывал сам, но слышал о них от своих
харбинских приятелей, поездивших по свету. В то время такое свободное
поведение в стране, где стало жить «лучше и веселее», мягко говоря, было
хождением по острию ножа.
Однако в 1937 г. на международный конкурс им. Эжена Изаи в Брюсселе Льва и
Нану решили не посылать. То ли их уровень сочли ниже, чем у Ойстраха и
Гилельса, но, скорее всего, начинало раздражать их независимое поведение
свободных людей, и Вождь решил, что пришла пора пустить друзей под нож. И
в самом деле, зачем стране рабочих и крестьян лишние музыканты?
— — —
Льва арестовали в Москве 1 декабря. Нана в это время жил в Ленинграде, куда
он переехал к родителям и перевёлся в Ленинградскую консерваторию.
За ним пришли сразу же после Нового
Года. Вытащили прямо из постели среди ночи, под безумный плач его матери
Рахили связали руки, запихали в чёрный воронок и увезли в Большой Дом.
Продержали пару дней в общей камере, а потом ночью привели на допрос. Не
сказав ни слова, следователь и его помощник стали его жестоко избивать.
Били по голове, пинали ногами, стараясь угодить по почкам. Потом усадили
на стул, облили водой, чтоб в себя пришёл, и следователь сказал:
-
Давай, рассказывай, как же тебя сподобило стать японским шпионом? А может и
английским? Нам ведь всё известно. Твой двоюродный брат Лев Тышков
признался, что сам шпионил на Японию и тебя вовлёк для собирания секретной
информации. Вот тут протокол готов, давай, подписывай и не трать наше
время.
Разумеется, говорил он вовсе не так вежливо, как тут написано, а перемежал
слова площадным матом. Ещё не понимая обстановку, Ананий сказал:
-
Да никакой я не шпион и мне не в чем признаваться. Всё это неправда!
Но тут дверь отрылась, и вошёл другой следователь, видимо начальник, совсем
молодой, с густыми русыми волосами, пышными усами и холодными рыбьими
глазами. Следователь сразу вскочил и к нему обращается:
-
Вот, товарищ капитан, японский шпион. Не желает признаваться. Уж протокол
готов, а он не признаётся.
-
А вы что, - тихо сказал усатый, - забыли про указание товарища Ежова? Бить,
бить и бить, пока не сознается! Вот смотрите, я вам покажу, как надо. Он
подошёл к Нане и спросил, чем он занимался до ареста? Нана с трудом
выговорил – я пианист.
-
Ах вот, как, - улыбнулся тот, - значит, на рояле играете? А вот скажите-ка
мне, какая рука для игры на рояле важнее, правая или левая?
Нана пробормотал, что обе важны, но для правой партия может быть сложнее.
-
А пишете вы ведь правой рукой? – Нана кивнул. На что начальник опять
улыбнулся, взял его за левое запястье и сказал:
-
Ну тогда мы правую руку пока побережём. Пойдёмте-ка со мной.
Затем подвёл Нану ко входной двери, открыл, положил его левую ладонь в проём
у дверных петель и со всей силы дверь захлопнул. Как лучины, хрустнули
поломанные кости. Нана закричал, потом задохнулся от ужасающей боли и осел
на пол. Кожа на пальцах лопнула, кровь потекла на пол, а палач мягко
сказал:
-
Вот теперь можно и продолжить. Правая рука пока что действует, возьмите-ка в
неё ручку и подписывайте протокол, а не то мы и с ней повторим то же
самое.
Взял он Нану теперь за правое запястье, подволок его обмякшего к столу,
вложил ему в пальцы ручку, обмакнул в чернильницу и ткнул в лист бумаги на
столе: «Пишите». Нана
нарисовал закорючку и потерял сознание.
Очнулся он в камере. Рука ныла, но резкой боли не было. Кто-то хлопал его по
щекам и лил в рот воду из алюминиевой кружки. Старичок с бородкой
клинышком, Нана уже знал, что был он профессор из медицинского института,
тоже «шпион», сказал сокамерникам, которые собрались вокруг раненого: –
Переломы довольно серьёзные, но чтоб кости правильно срослись, надо их
сразу зафиксировать. Вы уважаемые, подержите парнишку, ему сейчас будет
опять больно, но выхода нет, надо кости сложить.
Он снял с себя рубашку, закрутил её в тугой жгут и вложил Нане в рот меж
зубов. Кто-то из зэков отодрал каблук от ботинка и подал доктору, потом
все вместе прижали Нану к полу и доктор принялся за работу. Повезло Нане –
он опять потерял сознание от невыносимой боли, а когда очнулся, разглядел,
что рука замотана тряпкой так, что сломанные пальцы плотно уложены на
каблук, и даже перевязь через шею сделана из куска рубахи. Пролежал он в
забытьи до утра и даже чуткие вертухаи его не беспокоили.
Через несколько дней его опять вызвали к следователю и объявили приговор –
10 лет, а ещё через неделю отправили на этап. В первой пересыльной тюрьме
была больничка, там фельдшер руку перевязал, почистил нагноение и
подивился, как мастерски были кости уложены. Каблук выбросил и даже сделал
новую шину из дощечки. Повезло шпиону – может, будет ещё на рояле играть.
Ехали на восток долго и в начале февраля привезли его на свердловскую
пересылку. Завели в камеру, где народу было не так уж много, человек
пятнадцать, и вдруг крик: - Нана!
Оглянулся – Лёва! Вот радость-то! Двоюродные братья обнялись, кто-то из
зэков место уступил на койке, чтоб присесть, и проговорили они до отбоя.
Ночью правило – должны лежать, руки вытянув поверх одеяла и разговаривать
нельзя. Встреча была недолгой и на следующее же утро развели их на многие
годы. Впереди у каждого был главный этап – Лёве на северный Урал, а Нане –
намного дальше. Этап для зэков это крёстный ход, его ещё выжить надо. И
молитва у них была такая: «Господи, упаси меня от лесоповалов Норильска,
от торфяных болот Мордовии и от золотых шахт Колымы». Вот эта Колыма
пианисту с поломанными пальцами и выпала.
— — —
На Владивостокской пересылке его обрили наголо, одежду от вшей прожарили, в
баню сводили и погрузили с сотнями таких же зэков в трюм парохода. В
Магадан, столицу Колымы, этап пришёл к лету, выгрузили зэков с парохода в
бухте Нагаева и развезли по лагерям. Анания Шварцбурга отправили на работу
в шахту добывать руду, не то оловянную, не то золотую – для зэка какая
разница? Рука болела меньше, кости медленно но срастались. Дощечку он
снял, но на всякий случай спрятал её в бушлате. Стал понемногу
разрабатывать пальцы и мог уже рукоять от тачки крепко обхватывать.
Разминал он пальцы постоянно, даже когда тачку возил, а по ночам на нарах
вообще беззвучные гаммы играл. Через несколько месяцев перевели его на
лесоповал в далёкий лагерь, километров за сто на север от Магадана. Там со
своим напарником пилил он брёвна под бессмысленный повтор:
«мне-тебе-начальнику-мне-тебе…» и так далее без конца.
Скоро короткое
Колымское лето сменилось сначала хлёсткими дождями, а затем лютыми
морозами. Мела пурга и драный бушлат был плохой защитой от северной зимы.
В лагере свирепствовали цинга и дизентерия, но умерших хоронить в мерзлоте
было невозможно. Стаскивали их за лагерь и зарывали в снег до весны. Не
стоит здесь подробнее писать об аде Колымы – лучше Шаламова никто этого не
сделал и, думаю, уже не сделает.
Мать его, Рахиль, после того, как Нану арестовали, какими-то правдами и
неправдами умудрялась узнавать все перегибы его крёстного пути и ехала
вслед за этапом, чтоб к сыну быть поближе. В первое время с дороги писала
она письма своему брату, Лёвиному отцу, а потом письма прекратились.
Сгинула она навсегда где-то на бескрайних просторах Сибири.
В лагере выжить на общих работах редко кому везло, но судьба сжалилась над
молодым пианистом. В лагерях Дальстроя, так называлась эта империя
рабского труда, для поднятия настроения зэков при выводе на работу играл
духовой оркестр. Нацисты эту чудную идею позже переняли в своих
концлагерях. Культурные всё же страны Россия и Германия! На счастье Наны у
начальника конвоя оказался музыкальный слух. Его постоянно злила фальшь
духовиков-любителей, что ежедневно в пять утра провожали своей музыкой
зэков на работу. Однажды доложили ему – пилит брёвна бывший студент
консерватории. Вызвал его начальник и спрашивает, может ли он с духовиками
поработать, чтоб их дудки не терзали уши культурного вертухая? Нана
сказал, что сможет. Тогда с общих работ его сняли, и стал он с трубачами
заниматься. Зазвучали они куда лучше – многие дудари играли по слуху, так
он их нотной грамоте научил. Однажды решили создавать по лагерям
культбригады – не столько, чтобы зэкам интереснее жить стало, но главное
чтоб начальству скуку развеять. Нану в одну такую бригаду забрали, чтоб он
там музыку делал. Пальцы он уже совсем разработал, только при переменах
погоды болели сросшиеся переломы. Достали для Наны аккордеон, он на нём
быстро научился, а в некоторых КВЧ (культурно-воспитательных частях) были
даже пианино, так что он стал играть по памяти уже и пьесы классического
репертуара. На одном таком выступлении в Магадане, вдруг вбежали
охранники, всех зрителей на ноги подняли и концерт остановили – приехала и
со своей свитой в зал вошла сама царица! Здесь надо пояснить.
В 39-м году по комсомольской путёвке приехала в Магадан
двадцатичетырёхлетняя женщина весьма привлекательной наружности и очень
неравнодушная к противоположному полу. Имя ей было Александра Романовна
Гридасова. Сначала работала она в какой-то конторе, но однажды попалась на
глаза всесильному хозяину Дальстроя, генералу Ивану Фёдоровичу Никишову.
Увидел её этот царь-генерал и не стало у него с той минуты покоя, пока не
отправил он свою жену и детей на «материк» (так называлась вся страна за
Колымой, ибо добраться туда можно было только самолётом или морем). Как от
семьи отделался, так сразу на Гридасовой женился, вернее – назначил её
своей женой. Дал он ей сначала звание лейтенанта, а потом чины посыпались
на неё один за другим. И должности стали у Гридасовой одна важнее другой,
пока не назначил её муж на самый высокий после себя пост – начальницей
Маглага – самого большого лагеря в Дальстрое. Была у неё личная машина
Студебеккер с шофёром, слуги. Жили царь с царицей в шикарном особняке с
садом (сад в Магадане!). Парочка эта отличалась самодурством и жестокостью
и жизнь любого, хоть зэка, хоть вольнонаёмного, целиком зависела от их
прихотей. Кличку Гридасовой в Магадане дали Екатерина Четвёртая – всё же
по отчеству была Романовна, непонятно только почему четвёртая? Кроме
мужчин была у царицы ещё одна страсть – обожала артистов и искусство, хотя
абсолютно ничего в нём не понимала.
Образование у неё было никакое, но когда-то ещё девчонкой
попала она в Тамбове на спектакль, с тех пор влюбилась в театр и теперь
решила – быть в её империи придворному театру. Стала она по лагерям
собирать актёров, музыкантов, певцов, художников и вскоре появился в
Магадане музыкально-драматический театр имени Горького со своей труппой из
зэков.
Зашла царица в КВЧ, где Нана играл Шопена, все вскочили,
уступили ей место в первом ряду, она милостиво позволила продолжать. Когда
концерт кончился, она Нану к себе призвала и сказала, что он ей
понравился, а потому она забирает его к себе в театр. Вот так стал он
музыкантом в крепостном театре. Занимался с актёрами – готовил их к
оперным спектаклям, аккомпанировал драматическим постановкам и часто
солировал с оркестром, которым руководил талантливый дирижёр и композитор
Пётр Ладирдо, тоже зэк, разумеется. Спектакли и концерты в этом полюсе
лютости были на самом высоком профессиональном уровне. Хотел я написать,
что работали те актёры и музыканты не за страх, а за совесть, а потом
подумал – всё же за страх! Мадам Гридасова часто приходила на репетиции,
со своим мнением не лезла и советов не давала, но следила, чтоб была
полная отдача. Однажды, когда репетировали оперу «Кармен», заметила
царица, что дирижёр чем-то недоволен и выговаривает концертмейстеру
духовой группы.
Подошла она к сцене и спрашивает:
-
Что тут у вас стряслось? Ты чем недоволен?
-
Александра Романовна, здесь у Бизе есть соло фагота. У нас в оркестре нет
фаготиста и я прошу, чтоб эту часть сыграли кларнеты, а у них не
получается, как надо.
-
Сам знаешь, я в этих тонкостях не понимаю, но ты мне, Петя, напиши-ка на
бумажке в чём проблема. Какой тебе музыкант нужен, я поищу.
Дирижёр написал и недели не прошло, во время очередной
репетиции заводят в зал насмерть перепуганного очкарика с фаготом в руках.
Посадили его в оркестр, оказался этот новенький чудным музыкантом. Потом
выяснилось, что царица сначала по своим лагерям поискала, но фаготиста не
нашла. Тогда она мужу сказала: «Достань мне фаготиста!». Связался генерал
с Москвой и той же ночью арестовали фаготиста из одного московского
оркестра и доставили самолётом в Магадан. Ничего не поделаешь – искусство
требует жертв. Только почему-то жертвам это не в радость. Таким поворотом
дел Лидардо потом долго мучился, знал бы, что так получится, слова ей бы
не сказал. В 1944 году в Магадан прилетела американская правительственная делегация во главе с Вице-Президентом Генри Уоллесом. По приказу Берии устроили для них потёмкинскую деревню. Магаданские магазины ломились от свежих фруктов и овощей, счастливые шахтёры-стахановцы приветствовали дорогих гостей, а вечером им показали концерт в доме культуры. По возвращению в Америку этот наивный вице писал, что больше всего его потряс первоклассный оркестр в такой глуши. Америке в этом плане надо бы поучиться у России. Пришёл как-то к ним в театр вольнонаёмный актёр. Оттрубил он семь лет зэком на золотых приисках Колымы, а после освобождения уехать на материк ему не позволили, и устроился он играть в Магаданский театр. Там он близко сдружился с Наной и длилась это дружба потом многие годы. Звали того парня Георгий Жжёнов и стал он впоследствии известным киноактёром. Разумеется, жизнь артистов и музыкантов в театре была несравненно легче, чем у зэков в лагерях и потому многие не только выжили, но даже жизнь свою пытались устроить. Нана в Магадане встретил свою старую знакомую по Харбину Инну Рудинскую и вскоре с позволения и благословения царицы на ней женился. Там же в Магадане и дочь родилась.
Бывали в их жизни и забавные моменты. Вот один такой
случай. Ставили в театре оперу «Мадам Баттерфляй» Пуччини. В одной сцене
Пинкертон должен зайти в комнату к Чио-Чио Сан и увидеть у неё ребёнка. Ну
где взять для спектакля в Магадане ребёнка? Тут вспомнил кто-то, что у
вольнонаёмной костюмерши Розы Исааковны есть пятилетний внучек. Родители
его сидели по колымским лагерям, а костюмерша с внучком сама сюда
приехала, чтоб быть поближе к его папе и маме. Привели этого малыша, одели
в нарядный костюмчик и велели во время спектакля просто стоять на сцене и
ничего не делать. На премьере во втором акте Пинкертон выходит на сцену,
видит Чио-Чио Сан с мальчиком и поёт, указывая на него рукой: «Чей это
ребёнок?». И тут неожиданно вежливый малыш решил ответить красивому дяде в
белом кителе и крикнул на весь зал: «Я внук Розы Исааковны!» Спектакль
пришлось остановить. Сердобольная царица от смеха даже расплакалась и
подарила малышу невиданный заморский фрукт – яблоко.
В начале 48-го года заканчивался у Наны его десятилетний
срок и все мысли были о скорой воле, о встрече с матерью (не знал он, что
её уж нет), с отцом. Перед самым новым годом к нему подошёл конвойный и
сказал: «Александра Романовна приказала вам срочно к ней явиться». Отвели
его к ней в управление, она деверь за ним плотно прикрыла и говорит:
-
Ананий, слушай меня внимательно. У тебя через неделю срок кончается. Но
радоваться не спеши. Муж вчера бумагу из Москвы получил, где приказ дан,
чтоб всех, у кого срок кончается, не выпускать, а намотать ещё пять лет в
довесок. Иван этот приказ в силу пока не ввёл, а потому сделаем вот что. Я
приготовила документы о твоём освобождении и вот тут пропуска на материк
для тебя и твоей жены с ребёнком. Сейчас же и уезжайте, да так далеко, как
можете. Когда приказ в силу войдёт – будьте на материке.
Поблагодарил её Нана и тем же вечером уплыли они на
пароходе во Владивосток, а оттуда поездами по диагонали – через всю
страну. Как и советовала Екатерина Четвёртая – уехали так далеко, как
только возможно. Через два месяца добрались они до Сухуми, сняли комнату.
Нана устроился преподавателем в музыкальное училище – вот, казалось, можно
снова начать жить.
— — —
Но не тут-то было. Приказ об отмене освобождения зэков
действовал по всей стране и через полгода Нану в Сухуми нашли, опять
арестовали и отправили в тюрьму в Тбилиси. Пробыл он в тюрьме несколько
месяцев уже в качестве английского шпиона – Япония к тому времени была
побеждена и шпионы ей были ни к чему. За те несколько месяцев, что провёл
он в тюрьме, умудрился даже прилично выучить грузинский язык. В Тбилиси
особое совещание постановило в лагерь его не заключать, всё же отсидел он
уже свою десятку, а отправить в ссылку на пять лет в посёлок Мотыгино в
Красноярском крае. Если не знаете, что такое Мотыгино, лучше вам и не
знать. И поехали Шварцбурги под конвоем опять на восток, в сибирскую
ссылку.
Сняли они в этом посёлке комнатку, кое-как жили, но работы
не было никакой и стали с голода и тоски доходить. Было ему там совсем
невмоготу, много хуже чем в Магадане – без денег, без зимней одежды, нечем
ребёнка кормить, да и без музыки не мог он жить.
Написал тогда Ананий прошение
начальству, чтоб позволили ему отбывать ссылку ну хоть в чуть-чуть более
культурном месте. Сжалились и разрешили ему переехать в Енисейск, что на
север от Красноярска. Тоже не Рио Де Жанейро, но там хоть были клуб и
музыкальное училище.
Буквально на следующий день после переезда в Енисейск,
пошёл Ананий разыскивать этот клуб. Клуб оказался в добротном особняке ещё
старой кирпичной постройки. Дверь была не заперта, побродил по безлюдным
коридорам и зашёл в зал. Там было пусто, только лежали расстеленные по
полу красные полотнища и какая-то измождённая старуха рисовала на них
лозунги к первомайским праздникам. Но главное – в дальнем углу сцены стоял
настоящий рояль, поцарапанный, пыльный, заваленный каким-то хламом. Но
рояль! Нана подошёл к нему, скинул на пол мусор, отёр рукавом пыль и
открыл крышку. Сначала нежно погладил клавиши, как ребёнка по голове,
потом уселся на стул, посидел молча, вздохнул и заиграл рапсодию Листа.
Вскоре заметил он, что та старуха, которая рисовала
лозунги на полу, подошла к роялю, стоит рядом и слушает, прикрыв рот
руками. Она не мигая смотрела на его руки и по щекам её текли слезы. Когда
он кончил играть, она, слегка картавя, зашептала: «Ещё, ещё, пожалуйста,
играйте ещё. Прошу вас, я так много лет этого не слышала…»
Играл он для неё долго, а главное - для себя. Потом
разговорились и сказала она, что зовут её Анна Васильевна и вот уж три
десятка лет, как носит её судьба-злодейка по тюрьмам, лагерям и ссылкам.
За что сидела – он её не спрашивал, а она его. Такие вопросы задавать было
не принято, да и смысла не было, и так ясно – за ничто. Анна Васильевна
жила в Енисейске в ссылке одна, неподалёку от Шварцбургов и Нана пригласил
её к ним зайти в тот же вечер. Когда познакомились поближе, она коротко
про себя рассказала:
-
Я из очень музыкальной семьи. Можно сказать – выросла в музыке. Мой отец был
прекрасный пианист, звали его Василий Ильич Сафонов. По рекомендации
Чайковского его назначили сначала профессором, а потом директором
Московской консерватории. Петра Ильича я, конечно, знать не могла – он
умер в тот год, когда я родилась. В нашем доме постоянно звучала музыка,
часто бывали у нас Танеев, Рахманинов, Скрябин, да вообще все лучшие
музыканты начала века. После гражданской войны так сложилось, что я на
воле была мало и музыки у меня в жизни не стало на многие годы. А теперь
вот, Ананий Ефимович, мне вас Бог послал за мои мучения. Кроме вас нет у
меня никого. Вернее, есть где-то в лагерях мой сын, но я ничего о нём не
знаю...
С тех пор Анна Васильевна часто к ним приходила, нянчила
их дочку Наташу, всегда засиживалась за полночь, за что Нана с женой
прозвали её «Каменный Гость». Ананий устроился преподавателем в
музыкальное училище, давал концерты и руководил городским хором. Совсем
скоро вся культурная жизнь в этом сибирском городке стала вращаться вокруг
Шварцбурга. Когда после смерти Сталина закончился у него срок ссылки, позволили ему переехать в Красноярск, а вскоре полностью реабилитировали. Устроился он на работу в Красноярскую филармонию, сначала концертмейстером и довольно скоро стал её художественным руководителем. Природа щедро одарила талантами этого человека. Он был одарён во всём - блестящий пианист, великолепный рассказчик, мастер рисовать карикатуры и шаржи, обладал приятным баритоном, был красив, умён, обаятелен и, как магнит, притягивал к себе самых разных людей. Он вёл постоянные музыкальные передачи на красноярском радио и телевидении, часто выступал с лекциями. Его друзьями стали многие выдающиеся музыканты того времени – А. Хачатурян, М. Ростропович, Д. Ойстрах, друг детства ещё по Харбину О. Лундстрем, да разве всех перечислишь! Для многих из них гастроли в Красноярске часто были лишь поводом встретиться и побыть с Ананием Ефимовичем.
Казалось, пришёл наконец к нему покой и настала нормальная
жизнь, но умерла жена и остался он один с дочкой. А ещё в глубине души его
жил леденящий страх. Нана вздрагивал при каждом стуке в дверь, скрипе
тормозов за окном, при звуке шагов на лестничной клетке или шуме лифта. По
ночам снились кошмары, что вот опять его арестовывают, бьют по почкам,
ломают пальцы, везут по этапу и пилит он дрова под шарманочный напев:
«мне-тебе-начальнику…» Он просыпался в холодном поту и долго не мог снова
уснуть. Когда видел на улице милиционера или просто человека в военной
форме, сердце замирало и холодели руки. Будучи одним из самых известных и
популярных в Красноярске людей, получил он квартиру в доме для большого
начальства. Соседом по лестничной клетке был генерал КГБ, начальник
краевого управления. Когда генерал по-соседски заходил, у Наны пропадал
голос и деревенели ноги. Сосед
не мог понять, почему у такого блестящего лектора и самого общительного
человека в городе вдруг заплетается язык и дрожат руки. После смерти
Сталина и с наступлением «вегетарианских» времён уже не арестовывали людей
без всякой на то причины, но память продолжала нашёптывать ему: «Не верь
им. Было это раньше, будет опять. Берегись и будь начеку».
Когда у Анны Васильевны закончился срок очередной ссылки,
позволили ей уехать из Енисейска и она сразу поселилась в Красноярске,
хотела быть ближе к Нане. Опять, как в раньше, она часто засиживалась у
него допоздна, нянчила Наташу, наряжала её кукол, ходила за покупками,
убирала в доме. Буквально стала членом семьи. Нана много работал, почти
каждый вечер проводил в филармонии или на телевидении, так что «Каменный
Гость» была даже кстати. Однажды когда пили чай и смотрели телевизор, она
ему сказала:
-
Ананий Ефимович, я, кажется, не говорила вам, кто был мой первый муж? Могу
сказать - звали его Сергей Николаевич Тимирёв. Моя фамилия и сегодня по
нему - Тимирёва. Был он героем Русско-Японской войны, до 17-го года служил
старшим офицером у императора Николая Второго на его личной яхте Штандарт,
а уже после нашего развода в 18-м году стал он контр-адмиралом белого
движения на Дальнем Востоке.
Как
услышал Ананий эти слова, страх сжал его горло когтистой лапой – в его
доме днюет и ночует жена, хоть и бывшая, белого контр-адмирала, да ещё
офицера Николая Второго! За такую связь – вдруг опять арестуют и новый
срок намотают! Нашёптывал ему страх – надо эту Анну Васильевну Тимирёву от
дома отвадить, она может накликать беду. Но как это сделать он не
представлял. Всё же дружили они уже пять лет и природная деликатность и
порядочность не позволяли ему сказать: «больше ко мне не ходите». Она не
понимала его чувств и продолжала приходить.
Прошло время. Страх от общения с Тимирёвой как-то
притупился и Анна Васильевна бывала у них почти каждый день. Однажды,
когда пили они чай и смотрели телевизор, как и пару лет назад она сказала:
-
Ананий Ефимович, я кажется не говорила вам, кто был мой второй муж? Могу
сказать. Мужем моим был адмирал Колчак. Я из-за него Сергея Тимирёва
оставила. У нас с Колчаком была безумная любовь и хоть мы не были венчаны,
я стала его женой. Когда его арестовали в Иркутске, я сама в тюрьму пошла,
чтоб его поддержать и быть рядом. Там мы с ним в разных камерах сидели, но
нам удавалось обмениваться записками. А после того, как они его убили, с
тех пор вот уж 35 лет я всё по тюрьмам, лагерям и ссылкам. Только за то,
что я его любила. Однажды я следователя на допросе спросила «За что?», а
он мне отвечает: «Советская власть вам столько горя принесла, что вы не
можете не быть её врагом». Вот так…
Тут у бедного Анания Ефимовича чуть сердце не остановилось
и опять, как раньше, страх сжал ему горло и он твёрдо решил – надо, надо
её отвадить. Кто знает, какие ещё были у неё мужья? Стал он к ней нарочито
холоден, менее приветлив – может сама поймёт? Но не понимала и продолжала
приходить.
Одним вечером, когда Анна Васильевна укладывала Наташку
спать, к Нане зашёл его приятель, красноярский писатель-историк. Он
сказал:
-
Ананий, ты знаешь всех и все знают тебя. Может, ты мне поможешь найти одного
человека? Я сейчас пишу книгу по истории Сибири и там у меня есть глава
про адмирала Колчака. Мне дали доступ к архивам, но в них ничего нет про
него, как о человеке, а без этого глава будет сухой и казённой. В
документах я вычитал, что была с ним в той же тюрьме в Иркутске его жена
Анна Тимирёва. Мне в архиве сказали, что она сейчас живёт где-то в
Красноярском Крае, но я не представляю, как мне её найти?
Нана усмехнулся – знал бы он, что прямо сейчас сидит эта
самая Анна Тимирёва в соседней комнате и укладывает его дочку спать! Он
попросил писателя подождать, а сам зашёл к Анне Васильевне и рассказал,
что её разыскивает писатель-историк и хочет с ней поговорить о Колчаке.
Она ответила:
- Я не знаю этого человека. Может
он такой, как они все, а может у него есть совесть. Передайте ему моё
условие – если он напишет, что Колчак был враг советской власти и это всё,
что там будет сказано, я с ним говорить не стану. Но если он ещё добавит к
этому, что был Александр Васильевич отважным моряком, крупным учёным,
полярным исследователем, в высшей степени культурным и исключительно
порядочным человеком, я с ним поговорю.
Нана вернулся к гостю и сказал, что познакомит его с женой Колчака, но
только на её условиях. Тот согласился и дал слово. К его чести, он это
слово сдержал, книгу написал правдивую и даже при советской цензуре смог в
ней сказать правду про «Верховного правителя России».
В 1956 году сообщили Анне Васильевне, что её единственный сын Владимир
Тимирёв был расстрелян ещё в 1938 г. и теперь реабилитирован. В 60-м
её саму наконец реабилитировали и она решила переехать в Москву, город
своей юности. По просьбе Наны Д. Шостакович и Д. Ойстрах смогли
выхлопотать для неё крохотную комнатку в коммуналке на Плющихе и
мизерную пенсию в 45 рублей. Там она и прожила в нищете последние
пятнадцать лет своей жизни.
Через полвека после первого ареста она писала стихи, обращаясь к своему
Колчаку:
Но если я ещё жива
Наперекор судьбе,
То только, как любовь твоя
И память о тебе.
— — —
С её отъездом Нана несколько успокоился, много работал, ездил по стране,
встречался с друзьями. Часто бывал в Москве, останавливался там у
своего старого друга Георгия Жжёнова.
Шли годы, но прошлое не хотело отпускать его и страх возврата в былое жил в
нём помимо его воли. Всё чаще щемило сердце, всё чаще приходили ночные
кошмары и со стоном просыпался он в холодном поту. А однажды не проснулся. |
![]() |
|